"Бесславные ублюдки" - это 153 минуты чистого, рафинированного, дистиллированного визуального наслаждения для каждого истинного синефила. Тарантино создает впечатляющую энциклопедию кинематографического китча (охват действительно поражает - от немецкого экспрессионизма до спагетти-вестерна), при этом разрушая и выворачивая наизнанку все мыслимые, привычные и ожидаемые, стереотипы. Буквально каждое жанровое клише доводится до логического конца - и в кульминационной точке немедленно переворачивается, оставляя зрителя в очередной раз в дураках.

Я как-то писал здесь о "чипсах с майонезом" касательно "Криминального чтива"; то же самое приложимо и к "Бесславным ублюдкам" - разве что в последнем случае эти сдвиги, нарушения и перевороты, абсурдные, с точки зрения существующего кино, сочетания доведены до уровней совершенно зашкаливающих. Этот фильм, конечно, куда менее "интеллектуальный", нежели "Криминальное чтиво", но после просмотра остается стойкое ощущение, что таки действительно, единственное, что осталось сделать со всем (или, по крайней мере, со всем переработанным Тарантино) кинематографом - сжечь.

"Токийская соната" Киёси Куросавы (одним из продюссеров фильма, кстати, был недавно скончавшийся знаменитый голландец Воутер Барендрехт) интересна прежде всего взглядом изнутри на дезинтеграцию жесткой патриархальной системы, объединяющей японское общество, и девальвацию понятий, которые традиционно ассоциируются с японской культурой - стыд, закрытость, родительский авторитет, японский национализм и т.п. Это все действительно любопытно (как и попытка построить фильм в соответствии с ритмической структурой классической сонаты), и в какой-то степени фильм Куросавы перекликается с многими израильскими фильмами последнего времени, затрагивающими похожие темы. Увы - в целом фильм не удался, а некоторые из средств, выбранных режиссером, оказались ниже всякой критики. Если первая часть фильма еще неплоха, а местами вполне удачна (скажем, образ Токио и Японии вообще как места всеобщего и полного отчуждения), то вскоре после середины он скатывается в театральщину самого низкого пошиба - именно ту, где все громко и помногу кричат и каждую минуту клянутся начать жизнь сначала. Так они, в общем-то, и делают, вполне банально и предсказуемо. К чести режиссера, он избежал соблазна закончить фильм совсем уж слащавым финалом, оставив его открытым. Это плюс, но общего впечатления он не спасает. Жаль - фильм мог бы быть лучше, умнее и интереснее.

Революционная опера "Море крови", Северная Корея.

Пять лет без сигарет, между прочим. Достижение. Не думал, что когда-нибудь получится.

Пять лет без вечно смятых пачек в карманах брюк. Без раздавленных сигарет и просыпавшегося табака. Без пропахших насквозь табаком свитеров и футболок. Без коричневых пятен на указательном и безымянном пальцах. Без утреннего кашля. Без грязных вонючих пепельниц.

Без обязательной первой утренней сигареты. Без торопливого закуривания в дверях на выходе из кинотеатра. Без послеобеденной затяжки. Без ленивого выпускания колец дыма на кухне. Без медленных, основательных, солидных перекуров.

Мировой баланс, понимаете ли.

"Красная река" замечательна тем, что Хокс – вообще непревзойденный мастер анализа глубинных основ различных жанров – великолепно демонстрирует именно религиозную основу вестерна. Точнее – ту религиозную идею, которую вестерн наилучшим образом иллюстрирует, и которая породила великий миф об Американском Западе.

Это очевидно уже в названии фильма: понятно, что Красная река не случайно именно красная; простейшая ассоциация - с Красным морем, отделяющем Египет от пустыни, то есть с рубежом, разделяющего "Египет" – городскую цивилизацию Европы и восточного побережья Америки – и пустыню, "מקום תוהו", дикое и пустое место, в котором только и возможно переустройство жизни на религиозных принципах. Отсюда и вытекает, по существу, главный конфликт вестерна: конфликт между законом (зафиксированным и бездушным) и справедливостью. Это противоречие многим из нас может быть трудно понять - еврейская традиция его попросту не знает, не разделяя закона и справедливости; однако в рамках протестантской традиции (породившей идею переселения на Запад) оно очень существенно и, в некотором смысле, составляет сущность протестантизма.

Религиозный идеал вестерна – семья-община, управляемая патриархом, жрецом-вождем, правящим силой своего духовного авторитета (как, например, шериф-священник в "Ищущих") – безусловно, унаследован из ТАНАХа. Пустыня, открывающаяся глазам зрителя – по крайней мере, зрителя 30-х – 50-х годов, до радикальной секуляризации – не может вызывать иных ассоциаций, чем библейская пустыня (хотя бы потому, что последняя – единственая пустыня, известная западной культуре). Семья-община приходит в пустыню с двоякой целью – во-первых, она бежит от "испорченной", несправедливой городской жизни (и в этом смысле классический вестерн всегда реакционен), во-вторых – преобразует пустыню в соответствии со своим "правильным" представлением о жизни.

История Томаса Дансона – классический вестерн такого типа. Две коровы, волшебным образом размножившиеся в огромное стадо; перегон стад на север, к железной дороге - к цивилизации, жаждущей этого мяса – разумеется, совершенно религиозные символы (опять же, в протестантском духе, отождествляющие духовный уровень с материальным успехом). Однако именно тут возникает острый конфликт – столкновение между Томасом Дансоном, пришедшим все-таки из "старой" цивилизации и испорченным ей, и Мэтью, человеком, выросшим в пустыне. И главный вопрос здесь – кто (и, соответственно, с чем, с каким посланием) приведет стада – невиданные богатства (духовные, конечно) – к железной дороге, к цивилизации.

Именно на берегу Красной реки разыгрывается кульминационная сцена - бунт Мэтью и работников Томаса Дансона. Поводом для бунта становится приказ Томаса повесить поманных беглецов; однако, как мне кажется, дело здесь совсем не в жестокости приказа. Проблема именно в том, что это не спонтанное убийство, по сушеству для самообороны, где обе стороны хотя бы теоретически равны и поединок между ними справедлив, а именно казнь. Отдавая приказ повесить беглецов, Томас Дансон выступает уже не в качестве жреца-вождя, сакральной фигуры, авторитет которого опирается на суровую справедливость - он превращается в царя, власть которого основана на бездушном законе (и крайний случай такого закона – произвол царя). Поэтому он больше не может быть патриархом, и должен уступить свое место Мэтью - "доброму пастырю" - возвращающемуся к интуитивной справедливости, к религиозной идее, наиболее ценной с точки зрения мира классического вестерна.

Приснилась сегодня тбилисская 116 школа - школа, в которой я учился первые 8 лет. Вечно аварийное трехэтажное здание 20-х годов постройки (в Финляндии, небось, сделали бы из него памятник архитертуры, шедевр функционализма). Переполненные классы - теснота была ужасная. Мы учились в три смены, и все равно приходилось заниматься даже в буфете. Пионерскую комнату украшали жуткие фотографии казни Зои Космодемьянской - школа носила ее имя. Из двух лестниц, ведущих на третий этаж, одна была разрушена до такой степени, что пользовавшийся ей всерьез рисковал свернуть шею. Школьные парты, судя по их виду, благополучно пережили и культ личности, и его последствия. Актовый зал - комнатушка на третьем этаже, где устраивались утренники и уроки пения, со старыми скрипучими откидными стульями. Ну и, конечно, как в любой тбилисской школе - маленький заасфальтированный дворик, несколько платанов и баскетбольное кольцо.

Это, кстати, была единственная в Тбилиси английская спецшкола. Так что, в некотором смысле, состояние здания можно задним числом оправдать идеологически. И так, мол, растим тут всякие сомнительные и ненадежные элементы - пусть хоть в детстве помучаются.

Ну а вообще - день рождения тут случился. Наверное, потому и сны такие снятся.

Наткнулся на познавательную статью в википедии о квебекских ругательствах.
Ну да - собственно, важно ведь не содержание, а сам факт табу.

А нас тут развлекает своим пением мэр Реховота Шуки Форер - на пост-симхат-торном концерте в районном парке. Муниципальные выборы, ничего не поделаешь.

Случилось тут посмотреть "Явление" Шьямалана. Про фильм, собственно, и говорить-то нечего; разве что вспомнился маленький рассказ Хармса, наиболее адекватно описывающий впечатление от просмотра:

Одна старуха от чрезмерного любопытства вывалилась из окна, упала и разбилась. Из окна высунулась другая старуха и стала смотреть вниз на разбившуюся, но от чрезмерного любопытства тоже вывалилась из окна, упала и разбилась. Потом из окна вывалилась третья старуха, потом четвертая, потом пятая.
Когда вывалилась шестая старуха, мне надоело смотреть на них, и я пошел на Мальцевский рынок, где, говорят, одному слепому подарили вязаную шаль.

Трагедия героев фильма Фатиха Акина - в том, что, оказавшись на краю своего личного маленького рая, они не сознают этого и не только не могут этого рая достичь, но и разрушают его окончательно и бесповоротно. Впрочем, те из них, кто к концу фильма остались живы, похоже, понимают несколько важных вещей. Скажем, что счастья, конечно, нет, но есть покой и воля. Или - что объективизация другого всегда плоха и разрушительна, даже если оный другой обращается в объект любви.

Все было бы неплохо, если бы не одна проблема - похоже, что судьба героев очень мало интересует режиссера. Персонажи фильма движутся по экрану, перемещаясь постепенно из Германии в Турцию; плачут, где надо, высказывают всякие не слишком оригинальные мысли, убивают, умирают, снова плачут - но все, что происходит, похоже скорее на набор популярных и уже многократно виденых и порядком заезженных шаблонов, которые режиссер механически и равнодушно соединяет.

Это равнодушие Акин пытается прикрыть раздутым пафосом, местами производящим совершенно чудовищное впечатление. Например, Ханна Шигула, конечно, выдающаяся актриса, но нужен Фассбиндер, чтобы правильно использовать ее мелодраматизм. Акин не Фассбиндер, и у него все эпизоды с Шигулой получаются просто паточно-мелодраматичными до тошноты.

Всего лишь малая толика абсурда могла бы спасти фильм, и почти до конца хотелось верить, что что-нибудь такое произойдет. Увы.

Вот же жо... Надо ж было так позорно сыграть...
Не чемпионат, а одно расстройство.

Ну вот, опять у португальцев ничего не вышло. Не надо было расслабляться в последней групповой встрече.

Буду теперь болеть за голландцев.

Пурим как-то начал праздноваться еще вчера, в виде корпоративной вечеринки (так, кажется, подобные мероприятия называются), что само по себе и не плохо, но имеет своим следствием сегодня малоприятную тяжесть в голове. Придется вечером от нее лечиться.

Надеюсь, в "Лахамим" еще остались всякие вкусные озней hаман. В прошлом году я там покупал, и было все очень даже вкусно. Особенно с марципановой начинкой.

!פורים שמח

Вот у нас любят все пугать - пульса де-нура, пульса де-нура... А я в магазине Virgin в Нью-Йорке видел вот такую штуку. Насчет действенности, правда, не знаю.

Нью-Йорк. Тоже хольга, но другая.

( Смотреть )

После месяца в Форт Уорте вид пешеходов на улицах в Нью-Йорке производит совершенно странное впечатление.

Париж. Зима. Holga. ( Смотреть )

Я вообще-то спокойно отношусь к опискам, опечаткам и ошибкам типа неправильной постановки двух "н" в суффиксах прилагательных. Но есть одна ошибка, которая просто выводит меня из себя: ставшее чуть ли не вполне употребительным написание "проэкт". И ведь не описка это - человек специально ищет на клавиатуре букву "э", не самую часто успользуемую в русском письме. "Е" его чем-то принципиально не устраивает.

Так вот - проЕкт он! Проект, от латинского projectum, образованного в свою очередь от projectus, причастия прошедшего времени от projicere, произведенного добавлением приставки pro- к глаголу jacere.

Все-таки иногда по телевизору можно увидеть приятые вещи! Сразу поднялось настроение.

Как-то эта дата забывается, а между тем она, пожалуй, одна из важнейших в прошедшем веке. Мир, в котором мы живем сейчас, в очень большой степени продукт первой мировой войны. Девятнадцатый век, с его позитивизмом и верой в прогресс, закончился именно на полях ее сражений. На смену наивному чудаку Паганелю пришел Калигари.

Позавчера приснилось, что я стал тренером олимпийской сборной Израиля по теннису. Главное, что во сне присутствовали существующие в действительности израильские теннисисты и теннисистки под своими настоящими именами. Даже и не знаю, с чего бы это.

Ну вот, в общем, типа, день рождения...